22:22 

"Часы" by Aleena_Lee

Название: Часы
Автор: Aleena_Lee
Пейринг: Питер Петрелли/Гэбриэл Грэй
Рейтинг: NC-17
Жанр: драма
Отказ от прав: cтандартный

ЧАСЫ






Ни в коей мере не претендуя
на интеллектуальную собственность Тима Кринга и корпорации «NBC»,
я всё-таки попытаюсь изложить свою версию знакомства
Питера Петрелли и Гэбриэла Грэя.
За идею – огромное спасибо Viole2xta (Wanted101);
именно после её клипа «You»
я вдохновилась этим пейрингом;
также хочу выразить признательность Сехмет,
благодаря произведениям которой я поняла,
что хочу хоть что-то писать по «геройскому» фэндому
.






Гэбриэл вскрывал себе вены несколько раз; нет, это случалось не в те моменты, когда очередной его любовник переставал приходить и звонить, и даже не в те дни, когда Гэбриэл решал для себя, что теперь-то он точно никому не нужен; обычно это было тогда, когда он вдруг понимал чётко и ясно, что ни один человек на земле не верит в его особенность. Точнее сказать – когда он сам вдруг начинал осознавать свою обычность и заурядность. Яркое солнце падало сквозь цветные витражи, окрашивая нежными красками стены, и мебель, и длинные ряды часов, и стол, за которым работал Гэбриэл; или дождь монотонно стучал в стекло, усыпляя, - когда приходило осознание того, что отныне и навсегда всё будет вот также неизменно, изо дня в день, из года в год, - Гэбриэл не мог сражаться с этим ощущением. Изо дня в день, из года в год всё будет также, без изменений, - будут тикать часы на стенах, и стрелки будут бежать по кругу, отсчитывая безысходно ровные мгновения; шестерёнки будут цепляться друг за друга… страшная бездна, замкнутый круг, неумолимый ход времени. В такие минуты Гэбриэл ощущал его почти физически, и каждая секунда падала расплавленной каплей, обжигая; живи, живи бессмысленно, копошись в мерзкой куче себе подобных, пытаясь забраться повыше, под солнце; кто-то наверху однажды решил, что тебе не подняться над этим бытом, над этой смердящей свалкой человеческих тел, окружающей тебя ежедневно, ежечасно, днём и ночью, - хмурые, улыбающиеся, спешащие куда-то, буксующие на месте, кидающие торопливые взгляды на часы – но не чувствующие времени, прообразы пресловутой белки в колесе… бесконечный бег навстречу смерти, в толпе себе подобных, все там будем, однажды, через несколько лет, всё решено без меня, я никто, я ничто, я смешон.

От этих мыслей Гэбриэлу становилось по-настоящему страшно; чёрная безысходность наваливалась и давила, он сжимал виски похолодевшими пальцами, и закрывал глаза, и горячая вода лилась вниз, заполняя ванную, бликуя под одинокой лампой на потолке… в такие минуты казалось, что подобная смерть – она не лучше и не хуже других… но всякий раз Гэбриэл приходил в себя от резкой боли в запястьях, и вид крови, окрашивающей воду над его обнаженным телом, был весьма отрезвляющим… как-то сразу в голове рождалась мысль, что вряд ли кто-то по-настоящему расстроится, узнав о его смерти – разве что мать; ну да её он может расстроить и иначе. Он видел себя как бы сверху, - нет, не так, как умирающие за мгновение до ухода в мир иной; просто представлял трезво, как смешно и нелепо он выглядит сейчас, в этой ванной, бледный, голый, перемазанный собственной кровью, с капельками пота, выступившими на лице; и как ещё более нелепо он будет выглядеть тогда, когда его тело придут забирать работники морга или полиции, - будут лапать его грубыми руками в резиновых перчатках, бесцеремонно засунут в полиэтиленовый мешок, увезут для вскрытия – ещё надрезы, ещё ледяные лезвия, глупо, отвратительно, никчёмный финал.

Было какое-то мазохистское удовольствие в том, чтобы потом пить чай с матерью, отлично сознавая, что вот этой кружки чая в его ладонях уже могло и не быть; когда он подносил руку с кружкой ко рту, чтобы сделать очередной глоток, свежие порезы, щедро залитые йодом, неприятно жгли и саднили под тугой повязкой, и Гэбриэл старался не морщиться, в который раз отвечая на вопросы о том, почему он такой грустный. Потому что всё так плоско и уныло, потому что ты воспитала меня так, и дала мне эту ужасную серую фамилию, и какого чёрта теперь всё это нужно – эти осторожные вопросительные фразы, это примитивное соучастие; я обречён жить так же, как окружающая меня толпа, скучно и размеренно, бессмысленно… я не хочу быть таким, как все.

Никто и никогда не видел, насколько он отличается от других, даже его мать. Никто и никогда не задумывался над его исключительностью, не видел его особенности; Гэбриэл криво улыбался, обжигался чаем; сладкое, горячее, толстые керамические стенки согревают ладони, жёлтые круги старомодной люстры отражаются на поверхности, мир кверху ногами, я один, я не здесь.

«Для каждой матери её ребёнок особенный, Гэбриэл. Ты для меня всегда был самым лучшим – и таким всегда останешься». Гэбриэл кивал, прятал глаза за очками и цеплялся кончиками пальцев за края рукавов, натягивая свитер глубже на кисти – ему не хотелось, чтобы мать увидела грязные бинты, которыми были обмотаны его руки.

Когда кто-то из его редких, случайных любовников сказал ему, что нужно резать не поперёк, а вдоль, тогда не будет шанса выжить, - сказал со смешком, бегло, проведя равнодушной рукой по его запястью, перечёркнутому тонкими светлыми линиями и добавил, что не доводить дело до конца - это удел истеричек, желающих обратить на себя побольше внимания, - Гэбриэл просто промолчал. Гэбриэл не считал себя истеричкой; эти линии на запястьях были его попытками хоть что-то изменить в бесконечном и бессмысленном ходе времени; это был его шанс почувствовать себя хоть чуточку живым; это была его плата за холод и равнодушие будущих серых дней.


***


Однажды в часовую мастерскую, где работает Гэбриэл, заходит невысокий парнишка – темноволосый, чистенький, аккуратный, хорошо одетый. Он всего лишь приносит в починку часы – но смотрит с нескрываемым интересом, и так улыбается, что немедленно кидает тень надежды на измученную одиночеством душу Гэбриэла; хотя бы на пару раз, хотя бы случайный секс, подняться в спальню, которая над его мастерской – торопливые руки, нежные губы, замирание сердца, мурашки по коже.

Гэбриэл надеется на знакомство всё то время, что парень находится в мастерской – какие-то пару минут, по сути; почему бы нет? все его короткие никчёмные романы были именно с клиентами, приносившими часы для ремонта; ебля с симпатичным стеснительным часовщиком в смешных очках – как бесплатный бонус, как приятное приложение к отлично выполненной работе. Гэбриэл привык подставлять задницу тем редким желающим, которые проявляли интерес к нему как к сексуальному объекту, - так, как будто это тоже составляло опредёленную долю его работы; как будто часть внесённой за починку суммы шла на оплату предоставляемых им интимных услуг.

Гэбриэл почти уверен, что парень не против познакомиться, - но почему-то ничего не предпринимает для этого, а Гэбриэл тоже не знает, как первому сделать шаг – все те мужчины, которые у него уже были, проявляли инициативу сами – спрашивали его имя, касались его тела руками, приближали свои губы к его губам.

Когда посетитель уходит, Гэбриэлу хочется закрыть мастерскую и не работать сегодня больше – просто подняться наверх в свою комнату, просто лечь лицом в подушку, просто не двигаться; чем больше автоматически-бессмысленных движений он делает, тем больший сумбур творится у него в голове.

Несколько раз в течение следующей недели Гэбриэла преследует ощущение, что за ним наблюдают – колючее, будоражащее, почти сводящее с ума своей невозможностью. Гэбриэл вжимает ногти в ладони, оставляя чёткие следы полумесяцев на бледной коже, и задерживает дыхание, и неловко оглядывается - ему кажется, что в толпе прохожих он видит лицо темноволосого парня, его смешную чёлку на один глаз, его открытую и немного грустную улыбку; скорее всего, Гэбриэлу это действительно только кажется.

В назначенный день парень является за своими часами, и Гэбриэл старается не опускать глаз под его осторожным взглядом, внушая сам себе, что толстые стёкла очков являются достаточной преградой, средством, способным защитить его; он мучительно пытается вспомнить хоть одну из тех фраз, которые он говорит обычно, возвращая клиентам их часы; Гэбриэл не вполне уверен, что сказанное им имеет какой-нибудь ещё смысл, кроме желания хоть на пару секунд оттянуть момент прощания.

«Возьмите. Это хорошие часы. Они будут долго вам служить».

Парнишка как будто тоже не спешит; внезапно на столе перед Гэбриэлом возникает новая маленькая коробочка; это похоже на какой-то очень хороший фокус.

«Я принёс ещё одни, их тоже нужно починить… возьмёшься? Можно не срочно, это не к спеху, просто нужно, чтобы работали… извини, а как тебя зовут?» «Гэбриэл». «Ух ты, красивое имя. А мои родители не нашли ничего лучшего, как назвать меня Питером… послушай, Гэбриэл, я увидел на вывеске, что сейчас у тебя обед начнётся… может быть, сходим в кофейню напротив? Там такие вкусные пирожные…»

Гэбриэл не знает, как волнуется его посетитель, произнося простые, банальные слова, как боится он отказа; не знает, что Питер нарочно выбрал время для визита перед самым обеденным перерывом; и что он провёл несколько дней, сидя за угловым столиком в той самой кофейне, выглядывая Гэбриэла; и что эту свою речь про пирожные, - всё, что до и после слов «красивое имя» - он сначала написал на бумажке, а потом заучил наизусть.

Они пьют кофе, спрятавшись от случайных взглядов в самый тёмный угол кафешки, и сердце Гэбриэла стучит, как взбесившиеся часы, и стрелки его чувств крутятся с неумолимой скоростью… робкая улыбка, руки, случайно столкнувшиеся над столом, горячий ток по телу… такое бывает, это настоящее, это со мной.

Весь остаток дня – от обеденного перерыва и до часа закрытия мастерской – Гэбриэл проводит как на иголках; его новый знакомый обещал прийти вечером. Пара посетителей, зашедших за своими часами, несказанно удивлена переменам, происшедшим с застенчивым часовщиком – он широко улыбается, много и быстро говорит, активно жестикулирует – и едва не опрокидывает огромный часовой механизм, тяжеленный, с блестящим маятником, скромно притулившийся на краю прилавка.

Поздним вечером Питер в спальне Гэбриэла; они сидят вдвоём на постели, рядом, и Питер тяжело дышит, прижимаясь к Гэбриэлу, и неловко касается его руки своей. Их пальцы сплетены; вторая ладонь Питера осторожно поглаживает вставший член Гэбриэла сквозь складки простых серых брюк. Стук его сердца – драгоценный ход часов, отмеряющий счастливые отрезки времени; он хочет быть ещё ближе, и смущённо улыбается, и его глаза так близко – так, как просто не может быть.

«Ты такой… ты такой удивительный, Гэбриэл…»

Гэбриэл очень рад, что достал сегодня утром новую бритву - его щёки всё ещё гладкие и не могут оцарапать нежную кожу Питера, когда тот трётся об него лицом – приоткрытые губы, лёгкое дыхание, ресницы дрожат и щекочут висок.

Питер ложится на Гэбриэла сверху, упираясь коленками в мягкий матрас, тёплые ладони лезут под свитер, под рубашку… это совсем не так, как раньше, не так, как с другими мужчинами, Гэбриэл знает точно.

Потом они раздеваются, сталкиваясь локтями, неловко помогая друг другу - как школьники, как мальчишки, как будто у обоих это в первый раз.

Где-то на чьём-то циферблате сошлись две стрелки – часовая и минутная… Гэбриэл молча умоляет бога, чтобы часы остановились, чтобы больше не шли, чтобы всё всегда было так.

«Ты… ты не против?»

Гэбриэл раздвигает ноги, шире, чтобы Питер сразу понял, чего он на самом деле хочет; только не закрывать глаза, он в первый раз в жизни хочет это видеть – лицо Питера, нежное, страстное… и его восторженность, и открытая детская улыбка, и то, как он смешно сводит брови на переносице.

«Не больно?... нет?» - Питер начинает двигаться, мир переворачивается и наконец-то встаёт на свои места; мечта Гэбриэла здесь, и она заполняет его целиком… он послушно поворачивается спиной к партнёру, не боясь боли или удара сзади, и встаёт на колени, и выгибается навстречу ласковым рукам Питера… для тебя, ради тебя, хочу быть с тобой.

Это так, как бывает только в книжках и фильмах; это совсем непохоже на то, что было у Гэбриэла раньше, на ту торопливую и грубую еблю, когда нужно испытать достаточно боли – чтобы получить удовольствие под финал всего действа; и Питер непохож на всех прочих мужиков, которые были у Гэбриэла, - тех, которые неласково лапали его тело равнодушными пальцами, врывались внутрь него со звериным азартом, обращались с ним, как с забавной игрушкой, не умеющей думать и чувствовать.

Потом Гэбриэл лежит рядом с Питером – ошеломлённый, раздавленный собственным счастьем; он не знает, как можно назвать всё это и как можно вписать происшедшее в размеренное будничное течение его привычной жизни; мысли глупые, чувства странные… то, что он никогда не скажет, то, чего он никому не говорил, то, что у него просто язык не повернётся сказать: «только не уходи»…

Питер обнимает Гэбриэла, обвивает свободной рукой его шею, и закидывает ногу ему на бедро, и прижимается всем телом, отчаянно, как будто пытаясь стать единым целым с Гэбриэлом: «только не прогоняй меня… можно, я у тебя останусь?»

Гэбриэл вздрагивает, и кусает губы, и улыбается счастливо – но всё равно не может поверить до конца…


***


Должно пройти несколько недель, чтобы Гэбриэл, наконец, смог поверить в реальность происходящего с ним, в действительное существование красавчика Питера Петрелли, проводящего вечера, а иногда и ночи в его постели – это не сон, не фантазия, не воображаемый идеальный мужчина, нежно обнимающий плечи Гэбриэла за секунды до того, как он кончит себе в ладонь; - Питер живой, тёплый, настоящий; он смеётся и ласкает Гэбриэла, и прижимается к нему всем телом так крепко, что иногда становится даже немного больно.

Питер воспринимает реальность немного иначе; он так торопится жить и дышать, что готов признать Гэбриэла своим уже на второй день после их знакомства; он требует постоянных заверений в любви, он жаден до чувств, он говорит слова, которые могли бы отчасти напугать Гэбриэла, будь они сказаны кем-то другим.

«Мне страшно представить, что мы могли бы не встретиться. И мне страшно представить, что будет, если мы когда-нибудь расстанемся. Гэби, ты можешь обещать мне…»

Слово «обещание» кажется Гэбриэлу странным; когда он был маленьким, мать заставляла его подписывать открытки ей к праздникам, неизменно вписывая после стандартных поздравлений «обещаю хорошо вести себя и слушаться маму». Гэбриэл покорно писал всё, что она просила, хотя просьбы матери казались ему по меньшей мере непонятными; он и так всегда вёл себя хорошо, а все свои странности и заскоки старался прятать так далеко и глубоко, чтобы мама ни за что не смогла их обнаружить.

Гэбриэл не понимает, зачем Питеру нужны слова; они намного призрачнее и невесомее того удивительного, что происходит между двумя влюблёнными людьми; слова бессмысленны, они как пролетающий мимо ветер, - дует, легко касаясь кожи, не проникает, улетает прочь; Гэбриэл говорит «да», и удивляется, почему Питер не слышит ответ в стуке его взбудораженного сердца.

Часы, которые Питер принёс Гэбриэлу для ремонта, всё ещё лежат там, куда Гэбриэл положил их в день знакомства; Питер не настаивает на скорейшей починке, скорее, наоборот, отговаривает.

«Ты можешь не спешить с ремонтом тех моих часов… у тебя так много дел…» «Да нет, всё нормально, это же моя работа…» «Мне кажется, я тебе мешаю очень и отвлекаю… с тех пор, как мы вместе, ты работаешь меньше…» «Нет, совсем нет…» «Хорошо, но с моими часами в любом случае можешь не торопиться…»

Питер несколько раз повторяет это - и Гэбриэлу начинает казаться, что они могут расстаться сразу после того, как он починит эти часы – или, что, забрав их, Питер может просто уйти и не вернуться. Он понимает, как это глупо и смешно, но что-то мешает Гэбриэлу поверить в окончательность и бесповоротность его случайного счастья; дни бегут, механизм тикает, шестерёнки цепляются друг за друга, проворачивая маховик времени - и даже хорошо, что Питер больше не вспоминает про свою сломанную вещицу.

Иногда Питер приходит в обеденное время, приносит кофе в бумажных стаканчиках и пирожные, и Гэбриэл запирает мастерскую изнутри, чтобы спокойно посидеть вдвоём со своим любовником… всё равно всё всегда кончается поцелуями и объятиями; правда, Гэбриэлу кажется странным заниматься любовью в мастерской, а Питера это почему-то возбуждает. Всякий раз он ломает слабое сопротивление Гэбриэла своей нежностью и настойчивостью, и Гэбриэл сдаётся, и подставляется снова, и озирается, прислушиваясь к валящемуся на него со всех сторон торопливому тиканью многочисленных часовых механизмов.

«Что… почему ты нервничаешь?» «Это не из-за тебя… понимаешь, все эти часы… у них у всех свой ход, есть те, которые спешат, есть те, которые отстают… они все идут по-разному, и я слышу их все, понимаешь? Но есть одни какие-то, которые идут совсем неправильно. Я не могу сказать, как – но неправильно совсем». «У тебя здесь столько часов… как это возможно?» «И одни идут неправильно». «Как ты можешь это знать? Их здесь сто штук, наверно»; Гэбриэл вздыхает, как будто объясняя простейшую вещь глупому, непонятливому ребёнку: «Поверь мне, Питер, я знаю».

Это так же, как ты дышишь или говоришь; это так же, как ты пьёшь воду; это внутри меня; как будто сотни отлаженных механизмов тикают вразнобой, не касаясь твоего сердца; и только одни – чёрт их побери, только одни! – они идут так, что мешают твоему сердцу стучать.


***


Питер многого не понимает в Гэбриэле, но те чувства, которые он к нему испытывает – они важнее мелочей. Питеру нравится в Гэбриэле всё, даже то, чего он не понимает – и лёгкая застенчивость, которая не исчезла и сейчас, спустя так много времени после их знакомства; и та отчаянная самозабвенность, с которой он каждый раз отдаётся Питеру, до конца, до исступления, до крохотных случайных слезинок в уголках счастливых тёмных глаз; и то, как он пьёт кофе или чай из большой кружки, обнимая эту кружку ладонями, будто пытаясь согреться; и тот росчерк, который он всегда ставит в квитанциях – резкий и жёсткий, почти прорывающий тонкую бумагу насквозь; росчерк этот настолько не вяжется с характером Гэбриэла, что Питеру всякий раз кажется – подпись ставит другой человек.

Питеру кажется, что это любовь; он никогда ни к кому не испытывал ничего подобного.

У Гэбриэла мягкие, податливые губы, и мягкое лицо, не способное отразить сильные эмоции, и весь он мягкий, тёплый и уютный; каждый раз, когда Питер приходит в его мастерскую, Гэбриэл выглядит так, как будто не сходил с места всё то время, что Питер отсутствовал, как будто он ждал его. У Гэбриэла открытая, немного наивная улыбка, и глаза цвета тёмного мёда, который мать всегда давала Питеру во время простуды; цветные стёклышки витражей, украшающих мастерскую, отражаются яркими бликами в этих глазах; Гэбриэл удивительно домашний, он сочетает в себе всё то, чего Питеру не хватало в детстве; он разительно не похож на семейство Петрелли, славящееся своей жёсткостью и циничностью.


***


Питер всегда чувствовал себя неуютно в окружении своих родственников; ему казалось странным то, что отец не ласков с ним, и мать не стремится обнять его и прижать к себе, как делают другие матери со своими мальчиками; однажды он и Нейтан встречали на вокзале родителей, которые возвращались из какой-то далёкой поездки, и десятилетний Питер с интересом наблюдал за пассажирами, выходившими из вагонов и тут же попадающих в объятия радостных родственников. Он видел слёзы счастья на глазах встречающих, несдерживаемые эмоции… потоки, ураганы чувств захлёстывали его – чужое счастье, искреннее ликование, радость встречи.

Нейтан крепко держал его за руку, но когда Питер увидел мать, появившуюся на подножке вагона, он с силой дёрнулся и вырвал свои пальцы из ладони брата, и кинулся вперёд, всё ускоряя свой бег по ходу движения; он до сих пор помнит удивлённые, даже испуганные глаза Анжелы, её изменившееся лицо, когда Питер с размаху ткнулся головой в грудь матери, и закинул ладошки ей на плечи, и потянулся к щеке поцелуем. Она стояла, как каменная, не шелохнувшись, будто её громом поразило, даже рук не подняла для объятий; только минутой позже, когда из вагона показалось строгое лицо Артура, она будто бы расслабилась, погладила Питера по волосам, бегло, неласково, - а потом легонько оттолкнула от себя со словами: «Ну что ты, милый, люди ведь смотрят». И тут же Нейтан подошёл сзади, и снова поймал его руку в свою, и полушутливо прижал к себе со словами «Зачем же ты так пугаешь маму?»

Когда Питер стал старше, всё изменилось – как будто родители вдруг решили, что он уже достаточно большой для их любви; демонстративно-горячие объятия были пропуском в мир взрослых – в мир лжи и искусственных чувств. Эти объятия, которые не были настоящими, кажутся Питеру ещё более странными, чем та серьёзность, с которой отец и мать подходили к его воспитанию в детстве. Возможно, перемены произошли слишком поздно, чтобы быть приятными для Питера; да, его мама сейчас настоящая мама, она как будто бы стала мягче, как будто пытается одарить его лаской за все его детские годы; но сегодня это больше смущает Питера, чем радует. И Питер слишком хорошо помнит, как он хотел, чтобы его отцом был Нейтан – такой близкий, такой хороший, всегда готовый поддержать; ещё будучи совсем маленьким, Питер сидел на коленях у брата гораздо чаще, чем на отцовских, и даже их последующие разногласия мало что смогли изменить. Сейчас, правда, наоборот – Нейтан всё больше отдаляется от него, уходит в свою политику – она для него теперь много важнее, чем семья.


***


Гэбриэл даёт Питеру всё то, чего у него не было до сих пор; всякий раз, когда он смотрит Питеру в глаза, улыбаясь немного смущённо, и подставляет свои губы для поцелуя, Питера охватывает такая нестерпимая нежность, которая в тысячи раз сильнее и братской, и сыновней любви.

Он покрывает поцелуями узкие запястья Гэбриэла, где отчётливо начертаны тонкие неровные линии – следы давнишних порезов, он зарывается лицом в его тёмные волосы и намеренно громко сопит Гэбриэлу в ухо; Гэбриэл такой уютный, такой НАСТОЯЩИЙ – он как будто специально придуман и сделан для Питера; он как костюм по размеру, как удобные, растоптанные по форме ноги ботинки, как собака, которая росла с самого детства рядом с тобой. Питеру важно знать, что это действительно навсегда - и хочется защитить этого неловкого смешного парня от всех бед и несовершенств огромного грёбаного мира.

Приходит время, когда Питеру начинает не хватать тех дней и ночей, что он проводит в мастерской и в спальне у Гэбриэла; неуловимое ощущение неполноты и несовершенства слабо гложет его изнутри, толкая к большему; это такая любовь, что Питеру хочется, чтобы весь мир узнал о ней. И младший Петрелли принимает решение; он хочет познакомить Гэбриэла со своими родителями и братом.

Предстоящая вечеринка, крупный приём с приглашением всех друзей семьи и просто знакомых кажется Питеру весьма подходящим для этой цели; в самом деле, это намного лучше, чем тащить Гэбриэла на ужин в узком семейном кругу. Питер не уверен, что он хочет в течении целого вечера терпеть на себе удивлённые взгляды всего семейства, и ещё больше он не уверен, что в данной ситуации Гэбриэл будет чувствовать себя в своей тарелке. Многолюдное пёстрое сборище – дело другое; он представит Гэбриэла родственникам и даст им время, чтобы переварить мысль о присутствии мужчины в жизни младшего Петрелли на некотором расстоянии собственно от виновника ошеломляющей новости; у мамы и отца будет время, чтобы обдумать все вопросы, которые они хотят задать, а Гэбриэл весело проведёт время в беспечной толпе гостей.

«Мам, только ты не удивляйся, но на вечеринку я приду не один, предупреди отца». «Не один? О, боже, Питер, какой ты скрытный! Я подозревала, что у тебя кто-то появился, но не была уверена… скажи мне, кто она?»

Питер смущённо улыбается, опускает ресницы. «Я вас познакомлю. Это тот человек, который мне действительно очень нужен… очень дорогой мне человек… ну, увидишь, короче».

К большому удивлению Питера, Гэбриэл настроен категорически против знакомства с его родителями; он выслушивает любовника с таким испуганным и недовольным видом, что младшему Петрелли приходится сгладить все углы – дабы настоять на своём. «Знаешь, что мне сказала однажды мама? Чтобы я не приводил домой кого попало; ну, если я не буду чувствовать, что это действительно серьёзно, то лучше не стоит. Но если я буду уверен, что мои чувства серьёзны, если мне будет казаться, что я хочу провести с человеком всю жизнь – тогда другое дело. А у нас же с тобой навсегда, да?»

Он радостно улыбается и заглядывает в глаза Гэбриэлу, по-щенячьи преданно, весело; это «навсегда» пугает Гэбриэла больше, чем все «отъебись» и «пошёл на хуй» его предыдущих мужчин; Гэбриэлу кажется, что во всём этом непременно должен быть какой-то подвох.


***


И всё-таки Гэбриэл соглашается пойти с Питером на этот чёртов приём; он тщательно гладит свои лучшие брюки, и достаёт из шкафа всего однажды надетый джемпер, и чистит до блеска парадные ботинки, и даже покупает новую рубашку.

Стоя перед зеркалом, он в который раз приглаживает и без того аккуратно уложенные волосы, проводит тыльной стороной ладони по гладко выбритым щекам – как будто отражение в зеркале может обмануть его, показав куда как более идеальный образ, чем тот, который является физическим воплощением Гэбриэла Грэя. Он чувствует себя слегка напуганным и взволнованным, и это ему очень не нравится; всё становится ещё хуже, когда в мастерской появляется Питер – сегодня он выглядит настолько прилизанным и чужим, что кажется почти незнакомым.

Гэбриэл позволяет Питеру усадить себя в такси, кивает в ответ на какие-то ничего не значащие вопросы; всё однозначно идёт не так, Гэбриэл чувствует это. Как будто летящий по ночному городу автомобиль увозит его так далеко, откуда нет возврата; воротничок новой рубашки натирает шею, а ботинки жмут; его смущает и то, что его одежда, пусть недешёвая и качественная, никак не соответствует аккуратному тёмному костюму, надетому Питером - Гэбриэл проклинает себя, что не спросил у Питера, во что тот будет одет, и Гэбриэл никогда не видел Питера в костюме.

Питера все эти тонкости вообще мало заботят; он возбуждён предстоящей вечеринкой. «Давай, Гэби, мы уже опаздываем». Гэбриэл спотыкается, выходя из такси, и едва не падает, ощущая себя до ужаса неловким; он старается держаться прямо и спрашивает уже у порога, на самой верхней ступеньке: «Питер, а твои родители знают, что ты не такой?» «Какой не такой? - удивляется Питер. - Что со мной не так?» «Ну, что тебе нравятся мужчины». «Брось, Гэби, это всё ерунда. Не знают – значит, узнают, мне вообще, если честно, посрать». Гэбриэл не успевает ничего возразить – Питер хватает его за руку и тащит внутрь.

Первый, кто встречается им в толпе гостей – это Нейтан, элегантный и подтянутый, с подбритыми висками, вкусно пахнущий элитными духами и дорогим гелем после бритья. «Ну что, братишка, где твоя пресловутая девушка? Мама сказала, что сегодня у нас будет шанс познакомиться с твоей избранницей».

«Нейтан, знакомься, это Гэбриэл. Он… в общем, это тот человек, которого я хотел вам представить».

Питер видит удивление и растерянность, явно написанные на лице Нейтана; ещё более отчётливо их видит Гэбриэл. «Э-э-э… м-м-м… да, Гэбриэл, ага, очень приятно»…

Нейтан торопливо пожимает протянутую руку и спешит ретироваться; Питер чувствует себя неловко, но не подаёт виду; колесо крутится, механизм запущен, остановить его уже нет никакой возможности.

Гэбриэл выглядит потерянным; мир вокруг сверкает и грохочет, ослепляя и оглушая его; единственное желание Гэбриэла сейчас – это чтобы поскорее всё закончилось. «Питер, извини, конечно, но мне почему-то кажется, что я здесь лишний». «Не дури, Гэби, ты со мной, и потому никак не можешь быть лишним; выпей лучше, шампанское очень хорошее».

Гэбриэл ничего не понимает в шампанском, его пугает высокий надменный Артур Петрелли, жёсткий, равнодушный, похожий на персонажа фильма ужасов – он всего лишь на секунду задерживает ладонь Гэбриэла в своей, и уступает место Анжеле, которая рассматривает гостя так, как будто собирается приготовить из него обед; в какой-то момент Гэбриэл готов отдать, наверно, половину всех отведённых ему в жизни дней за то, чтобы превратиться на этот вечер в симпатичную стройную брюнетку в вечернем платье; он даже представляет живо, как бы он тогда выглядел – в синем шёлке, нежно обнимающем плечи, с неяркой светлой помадой на губах, в элегантных туфлях на высоком каблуке – семейству Петрелли наверняка бы понравилось.

Питеру предстоит разговор с семьёй; «Нам нужно поговорить, Питер» - сообщает Артур не терпящим возражений тоном и бросает короткий взгляд в сторону растерянного Гэбриэла: «Надеюсь, вы не против, молодой человек?»

Их четверо в комнате – семья; Анжела натянуто улыбается и поправляет нитку жемчуга, перерезавшую горделиво запрокинутую шею; Нейтан морщит лоб и хлопает Питера по плечу. «Ха, братишка, а я и не знал, что ты у нас по этой части. Что же ты молчал-то, а?»

Питер вспоминает тот эпизод, который он старательно вытравил из своей памяти много-много лет назад; именно сейчас, в нужную минуту, сцена всплывает, как на ладони - спальня семнадцатилетнего Питера, летняя ночь, нетрезвый Нейтан на пороге, в шёлковом халате и с рюмкой коньяка.

«Питер! Питер! Ты спишь?»

Нейтан шепчет так громко, что его шёпот похож на шипение змеи; Питер кивает Нейтану и улыбается. Тот быстро запирает за собой дверь, идёт к кровати и зачем-то лезет к Питеру под одеяло, держа руку с рюмкой на отлёте.

«Хочешь коньяку? Подвинься. Скучно что-то, ты не спишь? Замёрз, ноги у меня холодные, пришёл к тебе погреться».

Питер не хочет коньяку; он так обескуражен поведением Нейтана, что вообще не знает, что сказать или сделать; ступни у Нейтана действительно ледяные, несмотря на жару; Питер чувствует это, когда Нейтан закидывает на него одну ногу.

Большие твёрдые ладони брата, слегка подрагивающие пальцы, осторожно касающиеся его груди. «Какой ты стал взрослый, братишка… Питер… взрослый какой… совсем мужчина…»

И ладонь движется ниже, и Питер застывает, не в силах возмутиться; он пытается вдохнуть побольше воздуха, но воздуха не хватает, его вообще больше нет в комнате – нечем дышать.

Нейтан облизывает губы, и ставит рюмку с коньяком на пол – куда-то под кровать, позади себя; его пальцы уже сдвигают резинку пижамных штанов Питера… осторожно, но настойчиво.

Не вздумай меня трогать ТАМ…

…коснись меня, пожалуйста… умоляю…

Питер вздрагивает и закусывает губу; Нейтан смотрит не на него, а куда-то вбок:

«Не-не-не… Питер… я так… я тебе ничего плохого не сделаю… братишка…»

Питер замирает под его рукой, Нейтан наваливается сбоку, прижимается твёрдым членом к бедру, прижимается и вновь отстраняется, и прижимается ещё раз. Ладонь его движется точно так же, как двигалась бы рука Питера, вздумай он сейчас доставить сам себе удовольствие; странное горячее ощущение; брат… всё делает точно так же, как я, потому что брат…

«Боже, боже, что я… Питер, ты всё не так понял…»

Нейтан внезапно отстраняется и откидывается на спину, отдёргивая руку; это ещё более странно, чем то, что он делал минуту назад; Питер молчит и ждёт продолжения.

«Братишка… можно, я просто полежу рядом с тобой?»

В комнате слишком жарко; воздух сухой и горячий; Питер не спит, надеясь что Нейтан ещё раз захочет прикоснуться к нему; он ждёт этого так долго, что, кажется, земля успевает обернуться раз двадцать вокруг собственной оси; по подсчётам Питера, уже давно должно наступить утро; он лежит в темноте, взмокший, в шёлковой пижаме, прилипшей к телу, и косится на волосатую руку Нейтана, которая покоится на подушке рядом с его лицом.

В конце концов он всё-таки засыпает - и просыпается от странных, но как будто бы знакомых звуков, ритмичных, торопливых; слегка скосив глаза, Питер видит, как Нейтан быстро-быстро двигает рукой под одеялом.

Если бы сейчас Нейтан прикоснулся к нему, дотронулся… продолжил бы начатое несколько часов назад… вероятнее всего, Питер был бы счастлив, хотя чувства его спутаны и скомканы; но Нейтану больше не нужен Питер, его рука на собственном члене всё ускоряет движение… потом замедляет… Нейтан тяжело вздыхает и ещё какое-то время лежит молча, не шевелясь. Питеру хочется повернуться, и обнять его, и прижаться щекой к его груди, и сказать что-нибудь ласковое; но что в такой ситуации можно сказать, Питер даже не представляет себе. Потом Нейтан пару раз шмыгает носом и осторожно выбирается из-под одеяла; надевает шлёпанцы, встаёт и уходит; Питер слышит его удаляющиеся шаги, лёгкое шарканье кожаных подошв по утоптанной ковровой дорожке.

Он садится на постели, чувствуя сразу какую-то необъяснимую пустоту; наклоняется, заглядывая под кровать, находит там рюмку с коньяком, наполовину полную, и выпивает её залпом – ощущение в груди такое мерзкое и гаденькое, грязное какое-то, почти невыносимое; Питеру кажется, что брат отверг его.

«…Ладно, - говорит Артур, внимательно глядя на сына, - это, на самом деле, всё ерунда; ну, привёл приятеля один раз, ну, чёрт с ним. Я вот что хотел сказать, сынок: я, к сожалению, не могу запретить тебе заниматься всякой хренью, поскольку ты у нас вроде как человек взрослый. Я очень надеюсь, что это у тебя пройдёт со временем. Все мы по молодости совершаем ошибки; но парня я этого твоего здесь больше видеть не хочу, и если ты не дебил совсем, то поймёшь, почему. Ты можешь обижаться или нет, но мозги, пожалуйста, включи. Чтобы его в этом доме больше не было».

Выпитое ударяет Питеру в голову; мир вокруг плывёт праздничной каруселью в луна-парке, кружится, сверкает, звенит – слишком пёстро, слишком ярко, слишком призрачно.

«Тогда, папа, и меня больше не будет в этом доме».

Питер не помнит, почему и как он остаётся в комнате один на один с матерью, возможно, отец и Нейтан вернулись к гостям; Анжела смотрит на сына тем особенным взглядом, который, по её мнению, должен выражать любовь и участие.

«Ты не сердись на отца, Питер… надеюсь, ты понимаешь, что, в принципе, он прав. Никто не запрещает тебе встречаться с твоим… э-э-э… с твоим Гарольдом, но это же вовсе не значит, что ты должен тащить всю свою грязь в дом. Пожалей наши нервы».

Питер бормочет что-то невнятное… боже, ну почему они не могут понять, что у него это серьёзно… зачем нужны слова… бессмыслица какая-то…

«Я горжусь твоей смелостью, сынок. Не каждый бы решился на то, что ты сделал сегодня… но в другой раз подумай о нас с отцом, и о карьере твоего брата».

Питер идёт сквозь толпу смеющихся людей, сквозь звон бокалов, сквозь пьяное кружение огней и звуков… уйти, хлопнуть дверью, не вернуться больше… пусть попытаются его найти, пусть хотя бы почувствуют, как они были неправы…

Гэбриэл ждёт за дверью, понурый, усталый, несколько дождевых капель дрожит на стёклах его очков, хотя сейчас он стоит на крыльце, под навесом; такое ощущение, что он уже собирался уходить и спустился вниз, под дождь, - но потом передумал и вернулся.


***


Квадраты света на потолке – это призраки уличных фонарей, беспрепятственно проникшие в дом; Питер навалился на Гэбриэла, не пытаясь даже удержаться на локтях – Гэбриэл может потерпеть, он крупнее и сильнее партнёра. Питер дышит ему в ухо; от него пахнет перегаром, как от совсем чужого взрослого мужчины.

«Какой ты у меня хороший… ты такой настоящий… ты не такой, как они…»

Гэбриэл замирает и почти каменеет под руками Питера - он не хочет, чтобы его сравнивали хоть с кем-то… неужели Питер этого не понимает?

Питер гладит его пальцами по щеке, путается в волосах, чувствительно оттягивая кожу на голове… целует жёстко, непривычно – с Петрелли Гэбриэл отвык от таких грубых ласк, они напоминают ему о других, совсем посторонних людях. Входит уверенно и сразу, без подготовки, настойчиво, яростно – если бы не было нескольких недель почти ежедневной ебли с Питером, Гэбриэлу было бы по-настоящему больно.

«Хороший… вот и хорошо…»

Гэбриэлу не нравится, как сегодня пахнет Питер; тот алкоголь, что внутри него, делает Питера совсем чужим… жёсткие, почти жестокие, толчки, сдвигающие тело Гэбриэла к спинке кровати… как будто Питер хочет порвать его изнутри, как будто специально хочет сделать больно… разве Гэбриэл виноват, что не понравился его родителям?... Питер всё убыстряет движения, и всё выше вздёргивает ноги Гэбриэла, почти складывая его пополам: «Давай, Гэби, давай со мной».

В такие минуты Гэбриэл жалеет, что он не девушка, и что он не может сымитировать оргазм; рука Питера жёстко двигается на его члене вперёд-назад, и Гэбриэлу кажется, что она сотрёт головку до ран.

Потом Питер кончает внутрь него, и останавливается ненадолго – но тут же снова продолжает ритмично двигать рукой, и механически перебирает пальцами, прихватывая правый сосок Гэбриэла; от каждого такого сжатия слабый импульс падает вниз живота, соединяясь с почти болезненным ощущением, всё нарастающим, собирающим яйца Гэбриэла в пульсирующий комок; это больше похоже на раздражение, чем на сексуальное удовольствие; Гэбриэл закрывает глаза, чтобы не видеть пьяного улыбающегося Питера, и пытается сосредоточиться на своих ощущениях, на беспрепятственном скольжении члена в ладони Питера… напрягает бёдра, подаётся вперёд… между болью и удовольствием, непонятно, зачем это надо, лучше самому с собой, чем так.

Теперь ему есть с чем сравнивать, и Гэбриэл не хочет, чтобы было так, как раньше, как со всеми прочими; задница болит так сильно, как не болела даже в его первый раз.

Когда он пытается отстраниться, Питер недовольно мычит, и сильно дёргает Гэбриэла на себя, сминая простынь под ним, и плотно прижимается сзади, касаясь ягодиц Гэбриэла мокрым поникшим членом и встраивая свои колени в сгиб коленей Гэбриэла.


***


Ночью Гэбриэлу снится странный сон – цветной и яркий, намного ярче, чем существующая реальность; он лишён полутонов и переходов, краски режут глаза; в этом сне Питер отворачивается, и смотрит куда-то вбок, и уходит от Гэбриэла – «ты же такой обычный… мне с тобой скучно…» Гэбриэл должен удержать Питера; для этого ему нужно вспомнить какую-то вещь, несложную, но несомненно значимую – одно ощущение, одно движение, одну ускользающую мысль.

Тот Гэбриэл, что во сне – он копия настоящего; он отлично помнит все те фразы, которые говорил реальный Питер реальному Гэбриэлу; пустые слова, звенящие детали быта, можно забыть, ничего не значат. Во сне отчаяние так реально, что Гэбриэл готов унизиться и упасть ниже некуда; во сне Гэбриэл делает то, чего бы никогда не сделал в реальной жизни – он протягивает к Питеру руки, пытаясь удержать.

«Мне страшно представить, Питер, что будет, если мы расстанемся…»

«Нет, Гэбриэл, я устал. Пойми, ты слишком обыкновенный, чтобы быть со мной».

Рука Гэбриэла дрожит, и он весь покрывается испариной во сне, и делает неимоверное усилие, напрягая какие-то невидимые струны внутри себя - до спазма, до головной боли, до ломоты в висках… и секундой позже всё становится отчётливо-ясным, всё складывается, легко, и просто, как мозаика, когда найден под диваном один, недостающий паззл.

Вот оно.

Гэбриэл медленно двигает рукой прямо перед собой, и на лбу у Питера начинает взбухать длинный, тонкий кровавый порез, так похожий на те порезы, которые оставляли ножницы на запястьях высокого бледного парня в нелепых очках…

Он просыпается в холодном поту, и лежит, и слушает, как бьётся его сердце, и за окном барабанит мелкий противный дождь, стучится об стёкла, просится внутрь, чтобы заполнить сыростью спальню Гэбриэла, чтобы напомнить ему, что быть с кем-то рядом – это ещё не избавление от одиночества.

Там, во сне, за секунду до ошеломляющего осознания несовершенства мира, за мгновение до обретения сомнительного могущества… там, во сне, он вдруг так чётко понял, так трезво почувствовал мысли Питера… будто сам стал Питером всего на миг.

Гэбриэл вздыхает и переворачивается на бок – Петрелли здесь, никуда не делся; но и ощущение, возникшее во сне, не проходит. Как будто Гэбриэл видит Питера насквозь: и его горячую плоть под гладкой кожей, и клубки нервов, оплетающие жёлтыми нитями мышцы, проходящие сквозь тело, несущие импульсы – нечто вроде тока, - от серо-розового куска мяса, именуемого мозгом – вниз, вбок, корни деревьев, перекрёстки звёзд.

Гэбриэл теперь знает совершенно точно, как просто и примитивно устроен Питер; даже то, что он просыпается сразу вслед за Гэбриэлом – это всего лишь следствие равнодушной работы неумолимого механизма. Мозг Питера - как ладно пригнанные друг к другу колёсики и шестерёнки часов, цепляющиеся друг за друга зубцами, неутомимые, двигающиеся в неизменном ритме; это самое подходящее сравнение, да; можно прочесть, как в открытой книге, и разочарование Питера, и его недовольство собой, и досаду на Гэбриэла.

«И что сказали тебе твои родители?» «Что?» «Когда отец позвал тебя «поговорить» - что они тебе сказали?»

У Питера очень сильно болит голова; он морщится и глядит на Гэбриэла без особой любви; боже, ну вот нашёл же, о чём говорить утром; Гэбриэл смотрит на него неожиданно требовательно; Петрелли вообще не припомнит, чтобы он когда-то ещё смотрел так.

«Ну, Гэби, понятное дело, что они были удивлены. Мало какие родители с ходу обрадуются, если узнают, что их сын пидорас».

Гэбриэл смотрит в потолок, и скрипит зубами, и говорит тихо, почти шёпотом: «я не пидорас».

Бестолковая, нелепая беседа холодным осенним утром; Питер раздражён, Гэбриэл кажется ему чужим и некрасивым, и слишком обычным - лицо слегка одутловатое с утра, и брови, кстати, можно подщипать – сказать ему, что ли?... да ещё этот дождь, нудный, мерзкий, бесконечно-серый, бессмысленный.

Гэбриэл садится на постели спиной к Питеру, и надевает очки, хотя и без них окружающий мир кажется ему понятным и отчётливо-ясным; зрительная картинка, которая добавляет резкости в его видение, уже ничего не может изменить в общем восприятии вселенной – ровные, как картонные стены, оклеенные зелёными обойками, жёлтый паркет с местами облезающим лаком, старая тумбочка со смешной круглой ручкой, болтающейся и готовой оторваться в любой момент; если повернуть голову, то он увидит тело Питера, которое принадлежит Гэбриэлу не больше, чем те часы, которые он берёт в починку – на время, взаймы, на некоторый срок, пока не вернётся хозяин.

«Ладно, Гэби, кончай с этим, иди сюда». Питер обхватывает его сзади, но спина у Гэбриэла как каменная; он не шевелится, не оборачивается, чтобы обнять в ответ; всё это до боли напоминает Питеру его мать – то, какой она была лет пятнадцать назад: холодной, и неподатливой, и неласковой, как статуя.

«Ну, не хочешь – как хочешь», - мрачно говорит он.

Гэбриэл вдруг поворачивается к нему резко, и лицо его искажает болезненная улыбка, виноватая, извиняющаяся.

«Я знаю, Питер, как ты думаешь. И ЧТО ты думаешь… понимаешь, я знаю, как ты устроен… я чувствую, как у тебя там всё… в голове». «У меня в голове?» - удивляется Питер. «Понимаешь, я знаю… я слышу твои мысли, и понимаю, КАК именно ты думаешь… как там у тебя всё устроено…. как часовой механизм… знаю, как всё у тебя работает… все эти винтики внутри твоей головы… как они сцепляются один с другим».

Питеру становятся страшно; Гэбриэл говорит с жаром, негромко, как будто боится, что их услышат.

«Мне кажется, ты совсем повернулся на своих часах… нельзя посвящать столько времени работе».

«Нет, Питер, я не сумасшедший… ты просто не понимаешь… это всё так просто, что даже страшно немного… но оно вот так, и мне с этим уже ничего не сделать…» «Гэби, прекрати, пожалуйста. Ты себя-то хоть слышишь – то, что ты сейчас сказал? С такими разговорами тебе прямая дорога в психушку».

Я не такой, как ты, и я не такой, как они, я особенный – пожалуйста, Питер, пожалуйста, ты же знаешь это.

«Да у тебя просто комплексы, - говорит Питер, - послушай, ты лучше брось это… что ты мне всё время пытаешься доказать? Что ты придумываешь всё время, зачем, мне это не надо, понимаешь? Ты обычный парень с обычной фамилией, понимаешь? Ты особенный только для меня, но тебе этого мало, да? Тебе нужно, чтобы все тебя признали, да?»

Питер не до конца уверен, что он сказал именно то, что хотел сказать; ему кажется, есть ещё какая-то тонкость, которая от него ускользнула; он долго думает, но ощущения не облекаются в слова. Скорее всего, это фраза про «пощипать брови» - но об этом он, пожалуй, начнёт в другой раз, когда Гэбриэл будет в лучшем расположении духа.

Гэбриэл медленно встаёт и начинает одеваться – и он на удивление спокоен; он даже вообще почти неживой, он похож на восковую куклу; его глаза неподвижны под стёклами очков, и руки не дрожат, и губы плотно сомкнуты. Он одевается полностью, и завязывает шнурки ботинок, и одёргивает джемпер – тот, который был на нём вчера, пахнущий дождём и чужими сигаретами; Питер удивлённо смотрит на него снизу вверх, не вполне понимая, что происходит.

«Уходи, - говорит Гэбриэл. – Уходи и больше не возвращайся».


***


Дни текут по-разному: то медленно, то ускоряясь; каждое утро Гэбриэл встаёт, и идёт в ванную, и одевается, и пьёт кофе с молоком. С какой бы скоростью дни и ночи не сменяли друг друга – Гэбриэл устал следить за их чехардой, для него время давно и безвозвратно сломалось, - порядок происходящего нерушим, хоть и бестолков, и особого интереса в том, чтобы наблюдать за неизменным, нет. Гэбриэл ещё помнит то дождливое холодное утро, когда он выставил Питера за порог своей мастерской со словами «Мне с тобой скучно. Я устал».

Может быть, где-то в глубине души глупый и наивный Гэбриэл всё ещё надеется на возвращение своего любовника; ведь есть же коробочка с часами, та, к которой он так и не посмел притронуться – если содержимое коробки дорого Питеру, он вернётся, и тогда, может быть, Гэбриэл выдавит из себя нечто вроде «прости» или «ты мне нужен».

Питер не приходит за своими часами ни через день, ни через два, ни через неделю, ни через месяц, а потом Гэбриэлу надоедает ждать. Он запирает дверь мастерской, и поднимается наверх, и садится у окна, и долго смотрит на улицу сквозь тонкие занавески, как будто даёт младшему Петрелли ещё один шанс вернуться; небо темнеет, и шары фонарей всплывают в сумерках вдоль линии тротуара. Гэбриэл прижимается лбом к запотевшему ледяному стеклу, и считает до ста, и загадывает, что на цифре «сто» Питер обязательно должен появиться из-за поворота; где-то в районе «пятидесяти двух» он искренне верит, что так оно и будет, а произнеся «восемьдесят шесть» - начинает сомневаться. Питер не появляется, и, просидев у окна ещё где-то с полчаса, Гэбриэл встаёт, и снова идёт в мастерскую, и на ощупь находит коробку с часами Питера; он достаёт их и роняет себе под ноги – как будто случайно, и наступает, не глядя, ботинком.

Странно, но и после этого часы продолжают идти; Гэбриэл отчётливо слышит их мерзкое тиканье в наступившей непрозрачной тишине, такое чёткое и жуткое, что мурашки начинают течь у него по спине, забираясь даже под пояс брюк и заставляя волоски на ягодицах подняться дыбом. Гэбриэл нагибается и поднимает их; они действительно идут, упрямо, уверенно, торопливо отсчитывая отведённые Гэбриэлу секунды, минуты, часы; Гэбриэл понимает, что именно этот неровный стук он слышал в мастерской все дни, что был с Питером.

Гэбриэл думает о том, как хорошо было бы пойти в ванную, набрать в неё воды доверху, забраться туда, а потом вскрыть себе вены, по-правильному, как ему посоветовали однажды; потом Гэбриэл понимает, что даже если он поступит так – Питер всё равно никогда не узнает про это. В такой ситуации спланированная смерть становится бессмысленной, ненастоящей, как игра плохого актёра; и что-то подсказывает Гэбриэлу, что его сердце – наподобие этих дурацких часов; оно будет стучать даже после того, как на него наступят ботинком.

Гэбриэл возвращается в свою комнату и ложится, не раздеваясь, под одеяло; внутри него рождается и крепнет очень ясное, очень чёткое ощущение, что отныне его жизнь не будет прежней. Он уже перешагнул какую-то невидимую черту; тонкую, как порезы на его запястьях, колеблющуюся грань; где и когда – непонятно: может быть, одним дождливым вечером, когда он вернулся из-под мелко сыплющего дождя на крыльцо, и стоял, переминаясь с ноги на ногу, послушно ожидая Питера, как собака, привязанная хозяином на короткой цепочке у дверей магазина; может быть, следующей ночью, во сне, когда отчётливо осознал, как сильно ему хочется, чтобы Питеру тоже было больно, когда скрип вскрываемой кожи был невозможно реален, как в жизни, как в жизни; может быть, серым утром, когда он впервые – в самый первый раз - смог выдавить из себя короткое «уходи»; может быть, сегодня, когда тонкое круглое стекло жалобно пискнуло и разлетелось серебристыми крошками под его ногой.

Гэбриэл не знает точно; вот только тиканье часов, то самое, мешающее дышать, неровное, становится всё громче; теперь оно заглушает почти все остальные звуки, и Гэбриэл понимает, что это тиканье отныне и есть стук его сердца.

И он точно знает - когда он проснётся, случится что-то, что навсегда изменит его жизнь.

Гэбриэл сворачивается в клубок, и прижимает колени к животу, и стальная пряжка ремня брюк врезается в мягкое тело… хорошо, это даже хорошо, пока он хоть что-то чувствует – он ещё жив. Его кожа – как кокон бабочки; рубашка и брюки – как листья, прячущие кокон от посторонних глаз; одеяло – последняя преграда, отделяющая тело Гэбриэла от несовершенного кособокого мира… перед тем, как окончательно заснуть, он понимает, что до сих пор сжимает в кулаке какую-то вещь.

Это часы; это те часы, которые несколько месяцев назад оставил в его мастерской Питер; они сломаны, и стекло раздавлено, и стрелки покривились - но часы всё равно идут. Сердце Гэбриэла стучит; и зубцы шестерёнок цепляются друг за друга - совершенные, идеально пригнанные; и земля вращается; и гарантия того, что день и дальше будет сменять ночь – это серебристая надпись под сошедшимися воедино минутной и часовой стрелками: «Sylar».



Октябрь 2009 г.

@темы: slash, nc-17

Комментарии
2010-03-12 в 22:48 

Главный мцырь
Aleena_Lee нет слов, одни эмоции. чудесно, печально и очень трогательно. спасибо! :friend:

2010-03-12 в 22:59 

lubava Cпасибо большое!!

2010-03-13 в 01:05 

Меня постоянно преследуют умные мысли, но я быстрее!
Aleena_Lee просто ВАУ!
мне очень понравилось, потрясающий язык, такой лаконичный, не скучный, выразительный!
Как вы здорово всё подвели, такое начало сущности Сайлара.
:red:

2010-03-13 в 13:11 

hentony Спасибо огромное!! Мне самой пара Питер/Гэбриэл очень нравится, до сих пор, про них было несложно писать!)))

2011-02-15 в 01:34 

Cначала я стесняюсь, но когда мне станет с вами комфортно, готовьтесь к какой-нибудь безумной хрени / Некоторые люди вдохновляют моего внутреннего серийного убийцу
поразило как ярко описаны ощущения. весь фик - словно разноцветный ароматический дым. меняющий цвет и форму, переливающийся, фик-эмоция!
необычно и очень здорово переданы ощущения влюбленности в начале и скуки, опустошения, ближе к концу.
слов нет как красиво описано!

2011-02-15 в 20:53 

Darkolgetta Спасибо, очень приятно!
Вообще чертовски приятно, когда кто-то ещё читает твои старые фики)))

2011-02-15 в 21:03 

Cначала я стесняюсь, но когда мне станет с вами комфортно, готовьтесь к какой-нибудь безумной хрени / Некоторые люди вдохновляют моего внутреннего серийного убийцу
Вообще чертовски приятно, когда кто-то ещё читает твои старые фики
а я только посмотрела героев, так что ... а тут коммент написала и только потом посмотрела что предыдущий был давным давно :)

2011-02-15 в 21:20 

Darkolgetta "Герои" - мой самый любимый сериал))

2011-02-15 в 21:25 

Darkolgetta
Cначала я стесняюсь, но когда мне станет с вами комфортно, готовьтесь к какой-нибудь безумной хрени / Некоторые люди вдохновляют моего внутреннего серийного убийцу
Aleena_Lee нет, у меня самый - Баффи, но и тут есть свои приятные стороны!

2011-02-15 в 21:28 

Darkolgetta Я вообще не большой поклонник сериалов)) но "Герои" зацепили)

2011-02-15 в 21:33 

Darkolgetta
Cначала я стесняюсь, но когда мне станет с вами комфортно, готовьтесь к какой-нибудь безумной хрени / Некоторые люди вдохновляют моего внутреннего серийного убийцу
Aleena_Lee я тоже не была такой уж поклонник... но вот вышла в инет и понеслась... :soton: а начиналось все так невинно :crzfan:

2011-02-15 в 21:37 

Darkolgetta ))))) бывает))

2013-04-07 в 18:53 

Another Brick [DELETED user] [DELETED user]
Это... прекрасно! На глазах слезы - из-за такого глупого поступка Питера родился такой монстр...

2013-04-07 в 19:02 

Another Brick, Огромное спасибо!

     

Сообщество Heroes FanFiction

главная